– Дачи — чисто российский феномен, или есть аналоги?

– Да, похоже, это российская особенность. Причем русские вывозят ее с собой в эмиграцию. У многих эмигрантов первой волны была такая идея — выезжать из Парижа на дачу. У Сергея Довлатова была дача — «Up State Нью-Йорк» в сельской части штата…

В Европе дело пошло по другому направлению. Там развивался тот вариант, который в России называется «зимогоры», — то есть люди живут за городом круглый год, это, конечно, уже не дача, а субурбия. Я думаю, это связано с развитием инфраструктуры. Добираться труднее.

– Может быть, это обусловлено исторически: дача — то, что дано, пожаловано. И, кстати,  кто дал, тот может и отобрать… Другое отношение к собственности.

– Изначально, возможно, так и было: поместье даровалось в награду или за выслугу. Но те дачи, что появились в 30-е годы XIX века, уже никакого отношения к поместному дворянству не имели.

– «Граф Н. уехал в свою подмосковную» — знак статуса…

– Не думаю, что герой Мамина-Сибиряка, какой-нибудь Пепко, снимая комнату в Третьем Парголово, изображал графа Ростова. Просто в городе летом довольно омерзительно. Если оставаться здесь, то впору действительно ходить с топором и глушить старушек. Лучше сбежать в то же Парголово — спасешь нескольких процентщиц.

В России нет инфраструктуры, которая в США способствовала созданию субурбии. Дело не только в дорогах — нет школ. Типичный американский городок: молл, школа, церковь и библиотека. У нас даже в Комарово нет школы! Поэтому пригороды превращаются в жилье выходного дня.

– Место временного пребывания…

– Или демонстративного потребления.

– Возможно ли у нас создание субурбии — большой зоны расселения?

– Думаю, даже неизбежно. Но с самоорганизацией в России всегда плохо. Это пойдет от девелопера, который «под ключ» будет предлагать все, что нужно для нормальной жизни. И на работу в город будет ездить кто-то один из семьи, а остальные станут постоянно жить в пригороде.

Есть сложившиеся дачные места, где нарастает всякая инфраструктура, некоммерческой. Всякие SPA, магазины, рестораны приходят благодаря частному бизнесу. А вот школа — нет.

– Введут налог на имущество, и муниципалитет сможет построить школу…

– Я не верю, что такой налог будет введен. Власть уже обозначила свои приоритеты плоской шкалой налогообложения доходов, 13%, что удивительно для страны с таким уровнем неравенства. Нужен какой-то тектонический сдвиг, чтобы действительно был введен налог на имущество.

– Вы считаете его одним из инструментов смягчения неравенства?

– Да.

– Именно поэтому не верите.

– Конечно. Сегодня загородный дом — это, как правило, предмет роскоши, элемент статуса, как машина, как квартира с видом на воду. «Дачка, тачка и собачка» — набор успешного человека. Неловко не иметь, ребята не поймут.

– Что сильнее — инерция советского периода (Комарово) или историческая аура дворцовых пригородов (Царское Село, Павловск)?

– Не стоит сравнивать. Царское Село — реальный переход от субурбии к идее комфортного города-спутника, города в саду. Многие не против обменять квартиру в Петербурге на Пушкин. Конено, те, кому работа позволяет. Павловск — в меньшей степени.

Стрельна и Петергоф… Они были сильно разрушены во время войны и очень неумело восстанавливались. В Петергофе я бы не хотел жить, а в Пушкине или Сестрорецке — с удовольствием. Идеальное место. Я считаю Сестрорецк таким приполярным Сочи.

Если бы мы жили в разумном обществе, развитие так и шло бы: один вектор — в сторону Выры, Вырицы, Рождествено, Сиверской. И второй — в сторону Финляндии, но не только по «Скандинавии», но и по Приозерскому шоссе, и еще одна дорога нужна…

– Многие наши соотечественники так и ездят на дачу в Финляндию…

– В прошлом году консульство Финляндии выдало около 800 000 виз. Петербуржцы чаще ездят в Финляндию, чем в Москву. Впрочем, экономные финны ездят покупать водку в Таллинн. Или в Сортавалу.

Улучшение отношений и приведение в порядок федеральной трассы «Нарва» должны и прибалтийское направление реанимировать. Усть-Нарва — тоже традиционное дачное место.

Я недавно был в Таллинне, на праздновании 80-летия Довлатова. Заграница, причем в большей степени, чем Финляндия, потому что ярче. Средневековый город, все дела, — и все говорят по-русски. Совершенно сюрреалистическое впечатление. Эстонцы берут пример с финнов: идеология не должна мешать кошельку.

– Дмитрий Губин недавно излагал нам свою идею: обустроиться в загородном доме с Интернетом и джипом. Это распространенное явление или единичный случай эскапизма?

– Губин сам по себе — единичный случай. Это разумный выбор для человека пишущего и востребованного. Писать, получать гонорар на карточку. Если нет нужды ежедневно загружаться свежими впечатлениями. И библиотеку можно привезти с собой. Такие люди появились.

Обратите внимание: возник интерес к выборам местных, растет активность краеведов. В Зеленогорске и Комарово, Вырице и Сиверской. В Вырице есть Андрей Барановский, который выпустил книгу, есть авторитетный предприниматель Сергей Васильев, есть «чуриковцы», церковь с мощами Серафима Вырицкого… Устойчивая смесь сельщины с постоянными, многолетними дачниками. Дети выросли на глазах у всех окружающих.

Главное различие между городом и деревней — в уровне безличности. Прелесть жизни в городе в том, что человек человеку, образно говоря, бревно. В деревне ты всех знаешь. Вон Ванин шурин идет, а не просто какой-то дядька. 

Когда я учился в школе, летом уезжал на дачу. А все мои одноклассники ехали или в пионерлагерь, или в деревню к бабушке. Город был наполнен выходцами из соседних областей. Это затухающая волна, связь слабеет. Сейчас начинается новая волна, обусловленная несколькими причинами. Первая, мы упоминали, — демонстративное потребление. Вторая — распространяющаяся все шире забота о здоровье. Не пить, не курить, жить у озера на свежем воздухе.

Третье, что тоже важно для русского человека, — понимание того, что бывают времена, когда только картошка и спасает. Это в нас глубоко заложено.

– А у вас есть дача?

– Нет. И никогда не было. Думаю, что и не будет. Есть какой-то участок, доставшийся по наследству, на нем ничего не построено. Если дочка решит что-то построить — ну, разве что тогда. У сына есть дом под Выборгом.

– В вашей книге «Реальный Петербург» показано, как силовые линии исторически сложившихся кварталов и районов влияют на современность. Что ни делай с Сенной — получается рынок. А в пригородах есть такие закономерности? Или можно все зачистить и начать с нуля, с пустого места?

– Конечно, есть. У меня была серия очерков в «Коммерсанте» — «Окрестности». Я объехал все петербургские предместья и райцентры. Есть потрясающая история про Выборг. В конце 1940-х белорусских и мордовских крестьян везли в Выборг по железной дороге, а они с собой тащили камни, чтобы капусту в бочках придавить. Приехали — а тут камней полно, трамваи. Многие впервые увидели каменные дома. Нечто похожее происходило в Калининграде. Архитектура воздействует на людей. Нынешний Выборг — это уже не Россия. Хотя еще и не Финляндия. Скорее, Польша.

В районе пересечения Киевского шоссе с Оредежем — там совсем другой тип людей. Там селятся надолго и живут постоянно. Если там родился писатель Иван Ефремов, значит, его родители и жили в Сиверской. Или композитор Исаак Шварц. Поэт Кушнер. Братья Васильевы, Сергей и Николай, сохранившиеся и уцелевшие в 1980-х и 1990-х. Там есть сложившаяся культура. И большую объединяющую роль играет библиотека. Есть сложившийся культурный субстрат в Гатчине. Для развития местного патриотизма нужно, чтобы город был немножко дальше, чем Царское и Павловск, и чтобы были рабочие места.

В Комарово мы видим любопытный механизм переноса. Тем преобладающей группой были писательские жены и дети — золотая молодежь, иностранные машины, поездки в Зеленогорск с девушками из булочной, потому что их проверяют. А рядом по дорожкам проходят академик Лихачев или академик Смирнов. Сейчас население полностью сменилось. Нет там больше никаких академиков. Киношник, хоть немного поднявшийся, никогда не ездит в Репино, успешный актер — в Комарово. Поэтому те, кто купил дома в Зеленогорске и Комарово, заинтересованы в сохранении ауры места. И они забавным образом поддерживают то, что им кажется академическими традициями…

Для создания идентичности важна непрерывность. У нас в некоторых местах (в том числе и потому, что недвижимость дорогая) население меняется даже медленнее, чем в микрорайонах мегаполиса. Люди вместе ходили в детский сад, потом в школу, били друг другу рожу, вместе пошли в армию и вернулись…

Если бы была школа — дети ощущали бы себя комаровскими или репинскими. Как другие чувствуют себя вырицкими или царскосельскими. Это многое улучшило бы и скрепило.

– Давайте про олигархов. Сергей Гутцайт играет важную роль в жизни Царского Села?

– Гутцайт очень изобретательный человек. Есть, конечно, в его лицее элементы барской забавы. С другой стороны — я был у него в доме, построенном архитектором Князевым. Одна из самых удачных построек новой архитектуры. Отличная стилизация под модерн, с легкой иронией по отношению к стилю.

– Может ли олигарх или просто богатый человек играть системообразующую роль в конкретном месте?

– Да, несомненно.

– От чего это зависит?

– «От величия замысла», как говорил Иосиф Бродский. Но в Царском Селе системообразующую роль играет не Гутцайт, а музей. Хотя и он значим как местная аристократия. Еще один важный момент. В Москве были люберецкие, ореховские, долгопрудненские группировки. А в Питере даже колпинских не было. (Лиговские — это история.) Женя Вышенков написал об этом книгу — «Крыши Петербурга». Он объясняет, что петербургский криминал вышел из спортивного братства. Те же братья Васильевы — они не вырицкие, они боксеры. Другой принцип деления.

– Для публицистов «Новой газеты» дачный кооператив «Озеро» — символ новой власти, основанной на знакомстве и личной преданности.

– Отличный пример того, как эффективно работают дачные связи. Свои люди, когда-то жили рядом. Потом устроились в мэрию, и как-то пошло.

– Появится ли рядом с Петербургом кольцо городов-спутников? Строительство идет очень масштабное…

– Проблема девелоперов и местной администрации в том, что, занимаясь градостроительством, они не могут предусмотреть главное — про культурку придумать.

В этом и заключается ужас гипотетического Кудрова — там нет своих легенд и традиций.

Если бы я был богат, я бы основал частную школу. Или даже университет. Это могло бы иметь значение для пригородной цивилизации.  

к сведению

Лев Лурье родился в 1950-м в Ленинграде. Окончил знаменитую «тридцатку», затем — экономический факультет ЛГУ. Работал экскурсоводом и научным сотрудником в Музее истории города. В 1989 году основал Петербургскую классическую гимназию, где преподает историю и работает завучем. Журналист, радио- и телеведущий.
Написал более десятка хороших книг: «Дом Мурузи» (вместе с А. Кобаком), «Реальный Петербург» (с Д. Губиным и И. Порошиным), «Довлатов» (с А. Коваловой) и др. Из недавних: «22 смерти, 63 версии», «Питерщики. Русский капитализм. Первая попытка».