Деревня Шанево расположена около озера Долотцо, глубина которого достигает 25 м, а вода обладает целебными свойствами.

В старину Шанево принадлежало монастырю. Во время литовского нашествия в XVII веке он был разрушен. Иноки перебрались в другой монастырь, в 10 верстах; крестьяне ловили рыбу, валили для монастыря лес, а позже выкупили себя из крепостной зависимости.

Колокол, ракета и баба Паня

Некогда деревня насчитывала полсотни домов, теперь — четырнадцать. Летом их заполняют дачники из Москвы и Петербурга. Ночами в Шанево заглядывают медведи, в огородах скачут зайцы и вольготно змеям. Местные перебрались в соседнюю деревню Дуброви — там 40 домов.

Добраться в Шанево трудно. С десяток лет назад умерла баба Паня, последняя постоянная жительница деревни. К концу дней ее отправили в Дуброви, где она и отошла с миром. Ни в Шанево, ни на кладбище просто так не попадешь. Ручьи, болотистые низины, грязевые ямы. Развезло так, что даже трактор не мог отвезти бабу Паню на покой. Решили переправлять ее через озеро. Гробик положили в лодку, в другие уселись жители окрестных деревень — так и переправили ее на другой берег.

Несмотря на глушь, место примечательное. В 5 км от деревни есть болото с озером Яичко и огромным количеством черники, клюквы, морошки. В это болото в войну и упал Маресьев, по нему полз в сторону озера Шлино. Его самолет долго, говорят, выглядывал из трясины.

Здесь можно найти и клад. Говорят, монахи замуровали свои сокровища в колокол и опустили его в илистую заводь Грязную Луку (по другой версии, колокол закопан под кривой сосной на кладбище).

Еще была шахта стратегической ядерной ракеты. Вместе с ракетой — а до 1970 года электричества в деревнях не было, жгли керосиновые лампы, пекли кислый хлеб, мылись в банях по-черному — пришла и цивилизация. На сельских сходках оповестили о жуткой секретности ядерной боеголовки, а для конспирации напротив базы поставили автобусную остановку. В 1980-х на волне ядерного разоружения боеголовку изъяли. Цветные металлы из оборудования шахты глубиной 30 м сельчане растащили, шахту засыпали военные.

Для местного населения подобные базы — сокровищница, ведь порой единственная возможность заработать — сдать металлолом заезжим скупщикам. К запчастям от ракеты могли прилагаться алюминиевые ложки и другой стратегический скарб.

И семь диванчиков

У Анатолия в деревне два дома. Родовой и купленный для отдыха. Родовому более 100 лет. Он повидал и белых, и зеленых, и красных. В войну в нем лечили раненых.

– На прошлой неделе, — рассказывает хозяин, — пришлось разобрать там русскую печку, и внутри обнаружилось несколько целых патронов. И для чего они там были спрятаны? Удивительно, как за столько времени не взорвались.

Новому дому полвека, на его строительство пошло хорошее дерево, и выглядит он бодро. В нем две части — жилая и хозяйственная. В теплой части — кухня, две комнаты, мансарда; половина сарая отведена под мастерскую, и есть еще комнатка в коридоре. Общая площадь дома, сарая и чердака — около 300 кв.м. Участок 15–17 соток.

– На участке живут разные зверушки, есть гнездо гадюк, и надо быть очень осторожным, чтобы на кого-нибудь не наступить. В природе и, интерьере — никакого насилия и фэн-шуя. Деревенский дом должен оставаться деревенским домом с его скрипом, запахом, русской печкой.

– Спите на печи?

– Туда не очень удобно залезать, высокая она. У меня семь разных диванчиков, на них и сплю. Иногда пользуюсь предметами старого быта, например, когда надумаю печь пироги в русской печке. От прабабушки остались и крынки — в них молоко очень удобно хранить. Когда один живу, в еде неприхотлив, пеку булку, рядом озеро — можно всегда рыбу поймать. Это и ленивые налимы с фиолетовыми глазами, и воины-окуни, закованные в панцирную чешую. Беспощадные щуки, медные тяжелые лещи, упругие язи…

Коты и прочая лингвистика

Кроме поэтических рыб есть в этих местах свои коты-баюны и другая живность.

– У бабы Нюры жил маленький кривоногий пес Пушок. В Шанево невест для него не было, а в Дуброви псы злые. И завел Пушок роман с кошкой Муркой. Я не удивлюсь, если встречу на деревьях кривоногих собачек или лающих кошек. Не знаю прародителей Барсика, который жил у моей прабабушки. Но дверь он открывал головой. А деревенскую дверь и человек не вдруг преодолеет.

Голова у Барсика была — размером с кастрюлю. Еще котенком некий мальчик засунул его в горячую печку, и Барсик к человеческому роду стал относиться недоверчиво. Гладить себя не давал, даже прикоснуться нельзя было, и только хозяйке позволил жить рядом.

Как-то по причине нездоровья бабушку увезли в Петербург, а Барсика на зиму оставили соседям. Вскоре пришло письмо — Барсик из нового дома прогнал всех котов, а сам исчез. Все решили, что его съели волки. И вот бабушка Настя захотела вернуться в деревню. Только сошла с лодки — откуда ни возьмись в объятия ей бросился Барсик. Спустя время бабушка Настя умерла, и тут же, уже навсегда, исчез Барсик.

А как-то тетя Шура повела в Дуброви на свадьбу с колхозным быком свою корову. Преодолела 5 км кочек, ям, луж, холмов, комариных низин, но жених буренке не понравился. И повела тетя Шура корову обратно. Много она тогда сказала ей. Обе деревни слушали. А потом в грозу буренку убила молния. И уж как причитала тетя Шура: «Ох, кормилица, ох, коровушка!»

Тетя Шура, как и все местные, мастер слова: змеиной свеколкой назовет краснолицую соседку, змеем медным — горе-изобретателя. Здесь говорят не «вот», а «эва», не «сегодня», а «нонче», не «вбить» гвоздь — «упакать».

Местный мат не воспринимается как оскорбительный. Но если крестьяне услышат ругательство от городских, это ранит их впечатлительные души.

– Иногда усядусь на крыльце и наблюдаю, как на моем заброшенном огороде косит семья крестьян — ничего лишнего ни в движениях, ни в словах, не переводимых на другой язык, да и на русский тоже.

– Когда живешь среди простых вещей, то и мысли, и чувства естественны, легки, просты. Все само собой тут движется — ничего надуманного, в том числе и в творчестве. Я здесь даже улыбаюсь иначе. Я здесь более свободный и раскрепощенный. Многие мои картины и образы пришли из Шанево.

Над интернет-проектами и картинами он работает  в городе, а деревенские мотивы в творчестве всплывают как ностальгия.

– Здесь есть потребность в уединении, и в то же время необходимо общение — вот и живу в этих двух состояниях. А аскеза тут относительная, поскольку приезжают друзья из  разных городов.

Нет нынче в Шанево ни петуха, ни коровы. И зимой лишь ветер гуляет между домами.